ЛЕВ АННИНСКИЙ

Литературный критик

«Среди благоуханий»

Стих таит ситуацию. Иногда она вычисляется от обратного. Иногда видна напрямую.

«Я надежду робкую таю, что, живя среди благоуханий, здесь, в цветах, в любви, почти в раю, ты позволишь в простеньком стакане поднести тебе один букет…

Ещё миг – и ландыши потянут за собой незабываемую песенную ситуацию советских времён. Поэтому я стопорю цитату. И отдаю должное тому, насколько тихо, робко, прямо-таки благоговейно здесь объясняются в любви. Откуда в наше время состояние души, которое человек решается обозначить рискованным словом: изнемогаю? Теперь если и изнемогают, то от бессильной злобы, от кайфовой дури, от ожидания хорошего куша (кэша). Но не от любви.

А пожалуй, тут срабатывает ситуация от противного. До чего же нужно было дойти всем и во всём «на продажу»: в интиме, разглядываемом «за стеклом» любопытствующей публикой, в технологичной эротике, рекламируемой с экрана, в бесстыдстве «светской хроники», подсчитывающей, кто с кем сколько раз переспал. Надо впрямь дойти до ручки, чтобы захотелось ручки (и ножки) вернуть к пушкинской транскрипции, и чтобы влюблённый решился в наши дни обьясниться в таком духе:

«Жасмин распустил свои белые крылья, давая всем знать, что настала пора таинственных взглядов, любви неизбывной и белых ночей, где парит красота».

Знатоки придерутся к рифме. Но я склонен заслониться тем же Пушкиным: «Как уст румяных без улыбки…» А что, если влюблённый настолько переполнен чувствами, что у него нет терпения возиться с рифмами, а есть желание выговориться, как «само идёт»? Эмоции перехлёстывают, слова путаются, и только одна литературная форма способна ввести в берега изнемогающую от любви душу старый, как мир, русский романс.

О, тут за двести лет всего наготовлено с избытком. И бойкими профессионалами, и вдохновенными любителями, и великими поэтами. Волшебный взор, шелковистый локон, податливый стан, тонкая бровь, страстные уста, ланиты белее снега, скачка огневая, цыганский барон, таинственность раскосых глаз, волоокая гетера, ветреная Геба, изящной туфельки мысок, склон лет, Яблонь дым…

Между прочим, всё это не очень хорошо читается (читатель нынче ядовит), зато, как правило, хорошо поётся (доказано вековой практикой). А главное: передаёт с достаточной рельефностью характер современного человека, изнемогшего от рекламной беспардонности выставляемых на показ чувств, которые и любовью уже не называют, а, как ударом хлыста: секс. Так вот: этого тут нет. А любовь–есть. Какая? Любовь–убежище. Укрыться вдвоём, «вот и всё». Чтобы весь мир перестал существовать. Нет, мир, конечно, продолжает существовать: и горячая Москва, и прохладный Питер, и соловьиный Курск, и освежаемый донским ветром Липецк, и сельские пейзажи далёкой юности:

«А там из ведра у колодца напьёшься, увидишь платочек под промельком кос – и вновь во луга заливные вернёшся: назавтра чуть свет выходить на покос».

Всё–через промельк кос.

Соловей поёт – «лишь нам двоим».
«И для нас всё это–для двоих»
.

Поневоле подумаешь не о переполнении душ, а о компенсации недобора, о мире, жёстко отодвинувшем на задний план «индивидуальное» счастье вплоть до окончательной победы счастья всеобщего.

И вот душа, бесконечными мобилизациями и войнами поставленная в строй, а лучше сказать, прогнанная сквозь строй, – ищет и ищет тепла, иногда вспоминая материнские руки и  постоянно ища ту, которая любящими руками укроет от настоящих и грядущих невзгод:

«От бед, печалей и несчастий ты–будто зонтик золотой…»

… Золотой, оранжевый… Не о том мысль, счастлива ли с тобой спутница, а о том, счастлив ли с нею ты. Встречай – я иду! Отпусти грехи! Моя душа с тобой ликует! Дай мне любовью насладиться! И ещё–как выговаривает влюблённый в экстазе: «Удоволь все желанья».

Что же она-то должна чувствовать, ощущая себя эмоциональным донором? А вот её ответ, зафиксированный честным стихотворцем: «отказала».

По закону сюжетной развёртки, которому поэзия научилась у фольклора, идёт перечень предлагаемых удовольствий: послушать тишину… послушать шум дубрав… шорох трав… звон ручья… погреться у костра… встретить вместе рассвет… На каждый из этих соблазнов рефреном:

«ты отказала».

В конце концов она спросила: любит ли он её?

«Я промолчал, и эхо промолчало».

Умное эхо. Замечательный диалог. Чуткая женщина уловила-таки, что, вовлекая её в лирические приключения, герой думает не столько о том, нужно ли это ей, сколько о том, насколько это нужно ему самому. И спрашивает напрямую: а меня-то ты любишь? Ответное молчание выдаёт в герое незаурядную честность. А у его спутницы–умное сердце. Поясню опять-таки с помощью Пушкина. В чём гениальность строки: «Дай вам бог любимой быть другим»? В самоотречении ради чужого счастья. И это высшее проявление любви.

Есть такая способность у современного человека? Есть. В данном случае–скорее у героини, чем у героя, но когда герой находит в себе силы её слушать, то уходя к другой, то есть обрекая эту на несчастье, он успевает запомнить её последние слова:

«И за тебя я буду рада, что мой любимый счастлив вновь…»

А любимый? Будет счастлив вновь. Под другим зонтиком. А поэзия? Она рождается от опыта несчастий, а не от благоухания удовлетворяемых желаний.

Ты рукой мне с перрона махнула–
И сложила оранжевый зонт,
Будто солнышко с неба стряхнула,
Перелесок и весь горизонт.

 

Как старый литературный критик могу засвидетельствовать, что в этот момент бог целует строку, и из афродитовой пены выходит к читателю поэт Владимир Исайчев. Чему доказательством–его книга, озаглавленная: «Рассвет встречаю я с тобой».

Не отказала-таки!

Дополнительная информация